Кто такой мистер хайд и доктор джекил

«Странная история доктора Джекила и мистера Хайда» как глубокая религиозная притча

Приблизительное время чтения: 7 мин.

У классика английской литературы писателя Роберта Льюиса Стивенсона (1850–1894) есть повесть, очень христианская по своему духу. Это — «Странная история доктора Джекила и мистера Хайда», изданная в 1886 году. С точки зрения литературоведов это интересная смесь готической новеллы и научной фантастики, но, на мой взгляд, глубокая религиозная притча. Изящно сделанная, замаскированная под готику, без навязчивой морали — но очень серьезная и очень убедительная.

Главный герой, лондонский врач Джекил — человек богатый, уважаемый, добропорядочный, хотя и не без греха. Обычный любитель плотских удовольствий, каких всегда и везде много. Впрочем, достоинств у доктора куда больше, чем недостатков — он дружелюбен, отзывчив, помогает сирым и убогим. И вот доктор делает потрясающее открытие на стыке химии и мистики: оказывается, можно с помощью специальных препаратов разделить человека на две его духовные составляющие: светлую и темную. Проще говоря, разложить обычного человека, в чьей душе всякого намешано, на ангела и беса. И каждому обеспечить отдельное тело.

Мотивация доктора Джекила была вполне понятной: помимо чисто научного любопытства, ему хотелось избавиться от своей внутренней раздвоенности. Ему, человеку уважаемому, публичному, приходилось подавлять свое темное начало, воздерживаться от всякого рода излишеств. а это было трудно. Тянуло на остренькое. И вот великолепная идея: выделить из себя всё подлое, низкое, греховное, дать ему, этому «второму я» отдельное тело, и пусть идет куда подальше. А самому остаться, как сейчас принято говорить, в белом пальто. Избавиться от своей внутренней тьмы — но не путем уничтожения, а путем разделения. Замечу в скобках, «Странная история. » вышла как минимум за десять лет до фрейдовского психоанализа.

Однако что-то пошло не так. Доктору Джекилу действительно удалось выделить из себя темное начало в отдельную личность (того самого мистера Хайда), но, во-первых, тело все равно оставалось одним на двоих, только преображалось в момент превращения: мистер Эдвард Хайд был меньше и моложе пожилого массивного доктора. А во-вторых, самого главного-то и не получилось: доктор Джекил по-прежнему оставался таким, каким был и до своего открытия, в душе его по-прежнему боролись добро и зло.

Могло ли получиться иначе? Сам Джекил объясняет это так: «Если бы к моему открытию меня привели более высокие побуждения, если бы я рискнул проделать этот опыт, находясь во власти благородных или благочестивых чувств, все могло бы сложиться иначе и из агонии смерти и возрождения я восстал бы ангелом, а не дьяволом. Само средство не обладало избирательной способностью, оно не было ни божественным, ни сатанинским, оно лишь отперло темницу моих склонностей и, подобно узникам в Филиппах, наружу вырвался тот, кто стоял у двери. Добро во мне тогда дремало, а зло бодрствовало, разбуженное тщеславием, и поспешило воспользоваться удобным случаем – так возник Эдвард Хайд».

Добрый доктор Джекил, естественно, ужасался проделкам своего второго «я», мистера Хайда, не раз давал себе зарок покончить с этим делом и никогда больше не принимать препарат. Но дальше получалась очень предсказуемая штука: «Но время притупило остроту моей тревоги, спокойная совесть становилась чем-то привычным, меня начинали терзать томительные желания, словно Хайд пытался вырваться на волю, и, наконец, в час душевной слабости я вновь составил и выпил магический напиток».

Вот такая грустная история. И, несмотря на свою фантастическую оболочку, очень реальная. Такое ведь происходит со многими из нас — пускай и не в буквальном смысле слова.

Но тут надо сперва кое-что пояснить. Христианское вероучение говорит нам, что человеческая природа повреждена первородным грехом, и повреждение это, случившееся с Адамом и Евой, наследуют все их потомки. Это повреждение (или, используя поэтический образ из молитвы святого Антиоха, входящей в вечернее молитвенное правило, «семя тли») проявляется и в нашей смертности, и в болезнях, и в «удобопреклонности» (очень точный церковнославянский термин) ко греху. То есть, чтобы делать добро и не делать зла, нужно активно потрудиться, нужно напрягать волю, а вот чтобы грешить, никаких усилий не требуется, оно само выходит.

И потому душа у каждого из нас раздвоена, ее раздирают противоположные импульсы. Об этом очень проникновенно писал апостол Павел в послании к Римлянам: «Ибо знаю, что не живет во мне, то есть в плоти моей, доброе; потому что желание добра есть во мне, но чтобы сделать оное, того не нахожу. Доброго, которого хочу, не делаю, а злое, которого не хочу, делаю. Если же делаю то, чего не хочу, уже не я делаю то, но живущий во мне грех. Итак, я нахожу закон, что, когда хочу делать доброе, прилежит мне злое. Ибо по внутреннему человеку нахожу удовольствие в законе Божием, но в членах моих вижу иной закон, противоборствующий закону ума моего и делающий меня пленником закона греховного, находящегося в членах моих. Бедный я человек! кто избавит меня от сего тела смерти?» (Рим. 7:18-24).

И вот тут-то возникает соблазн: разделить в себе хорошее и дурное и вести двойную жизнь. Не получается справиться с грехом, то и не мучайся, греши. Только так, чтобы незаметно. Найди варианты. Заглаживай свои тайные грехи видимыми всем благодеяниями — в надежде, что там, за гробом, это все как-то уравновесится.

Надежда наивная. Мне тут сразу вспомнилась история из студенческой молодости, когда я помогал одной знакомой учительнице водить ее пятиклашек в поход. Там, в походе, им поручили сварить кашу, и они бухнули в котелок слишком много соли. Что делать? Надо как-то уравновесить! И дети бухнули туда сахар, чтобы побороть соленость. Но перестарались, получилось слишком сладко, и тогда они добавили еще соли. И так добавляли то соли, то сахара, пока не израсходовали все запасы. Кашу пришлось выбрасывать.

Так же и с попыткой загладить свои грехи добрыми делами (например, благотворительностью, пожертвованием на храм и так далее). Для вечной жизни-то страшны даже не сами по себе эти грехи, а те дырки, которые они прожигают в душе. Для зашивания дырки христианство знает лишь один способ: прибегнуть к таинству покаяния и в дальнейшем воздерживаться от этого греха.

Но это же так трудно, так долго. гораздо приятнее, с одной стороны, реализовывать свои темные поползновения, подкармливать своего внутреннего зверя, а с другой — сохранять вид благопристойности. Далеко не каждый готов с головой кинуться во все тяжкие: перед людьми же будет неудобно, да и вполне возможны неприятности с законом. А вот если тайно, как-нибудь анонимно.

Надо сказать, что современность дает для этого куда больше возможностей, чем традиционное общество, где каждый человек был на виду, каждый был встроен в горизонтальную систему связей — семейных, соседских, профессиональных, конфессиональных. В XIX веке, да и раньше, тоже всякое случалось — двоеженцы, например, но тогда это было реже, это технически было сложнее. Сейчас это куда проще, сейчас это называется «неафишируемые гражданские связи». Или, например, наедине с семьей человек один, а в компании друзей совсем другой. В одном месте зайка, в другом — волчара. Плюс интернет, в котором можно найти все, что угодно, на любой вкус, и который дает человеку анонимность (вернее, иллюзию анонимности, но не все это понимают). Опытным пользователям соцсетей это и доказывать не надо, навидались всяких троллей и виртуалов.

Кадр из х/ф «Доктор Джекил и мистер Хайд», 1920

Но эта двойная жизнь, это искусственное разделение себя на «хорошую» и «плохую» половины ведет ровно к тому же, что случилось в повести Стивенсона с доктором Джекилом: темное начало побеждает, его чем дальше, тем сложнее становится держать в узде, а в конце концов оно срывается с цепи и губит человека.

«Кто избавит меня от сего тела смерти?» — писал апостол Павел, давая своим адресатам ответ: Христос. И Христос действительно избавляет, если этого искренне хотеть и искренне просить. Но какая может быть искренность, если у тебя двойная жизнь, если ты надеешься не на Него, а на свою предусмотрительность, изворотливость, ловкость? Доктор Джекил тоже вот, осознав весь ужас своего положения, не на Христа понадеялся, а на чудо-препарат. Не помогло.

Источник

5 секретов доктора Джекила и мистера Хайда

Разбираем знаменитую повесть Роберта Льюиса Стивенсона

Первый вариант «Странной истории доктора Джекила и мистера Хайда» сжег то ли сам автор, то ли его жена. До сих пор это остается загадкой. Однако Роберт Льюис Стивенсон был очарован сюжетом, поэтому немедленно взялся за создание нового текста. В январе 1886 года повесть увидела свет — и тут же оказалась в центре внимания критики. История о благопристойном джентльмене, который превращался в подонка, до сих пор остается классикой хоррор-литературы.

Как у любого хорошего произведения, за легким сюжетным фасадом повести скрывается немало секретов. Мы решили разгадать некоторые из них.

Что общего между старым шкафом и легендарной повестью?

В родительском доме Стивенсона стояла дорогая и модная мебель, сделанная в мастерских Уильяма Броди. Талантливый краснодеревщик и умный предприниматель, Броди был деканом гильдии плотников, работал как с частными лицами, так и с крупными компаниями, водил дружбу со знаменитыми людьми, среди которых был поэт Роберт Бернс.

Но в в 1788 году респектабельный эдинбургский бизнесмен вместе с подельниками попался на грабеже. Во время следствия выяснилось, что Броди организовал разбойное нападение на здание суда. Он также признался и во многих других кражах со взломом. Среди «потерпевших» оказался даже Эдинбургский университет, лишившийся своей реликвии — серебряного жезла. Нужды в деньгах у мастера не было, и все нападения он совершал ради острых ощущений.

Роберт Льюис Стивенсон так впечатлился его историей, что в соавторстве с другом, поэтом Уильямом Хенли, написал пятиактную пьесу «Дьякон Броди, или Двойная жизнь». Спектакль, поставленный по ней, раскритиковали. Бернард Шоу назвал сцены и персонажей картонными, но Стивенсон не сдался. Уже через четыре года он опубликовал «Странную историю доктора Джекила и мистера Хайда».

У героев писателя был и другой прототип — офицер Томас Вейр, известный современникам как ярый блюститель пресвитерианской морали, талантливый проповедник и добропорядочный гражданин. На деле же Вейр занимался оккультизмом и черной магией, сожительствовал со служанками и близкими родственницами и был зоофилом.

Родственные души: доктор Джекил и Раскольников

Во время работы над «Странной историей» писатель вдохновлялся не только судьбами эдинбургских фриков. Одним из «источников» повести стал роман Федора Достоевского «Преступление и наказание». Стивенсон читал произведения русского классика на французском. Он переосмыслил идею двойничества, ярко представленную у Достоевского.

В романах русского писателя нашла отражение модная в то время теория бессознательного, которой психологи и философы начали заниматься задолго до Фрейда. Но Достоевский чаще всего останавливался на внешнем разделении героя и его двойника. Например, Раскольников подмечает свои худшие качества в характере Свидригайлова. Стивенсон пошел дальше — и «объединил» две личности в одном герое, показав, что природа человека дуалистична.

Доктор Джекил и дистиллированное зло

Как вы помните, суть научного открытия доктора Джекила состоит в том, что он сумел расщепить собственное Я на две составляющие. Но если вы думаете, что в нем самом осталось все хорошее, а в мистере Хайде — все гадкое и злое, вы глубоко ошибаетесь.

Владимир Набоков в своих лекциях по литературе сравнивает двойника доктора с осадком, чистым злом, которое может отделиться только при химической реакции. Согласно Набокову, Джекил — составная фигура, и именно этим он отличается от героев Достоевского, совершающих преступления под влиянием извне. Хайд — осадок, поэтому он намного меньше Джекила. Стивенсон действительно несколько раз подчеркивает крупное телосложение доктора и карликовое тельце его альтер эго.

Но и это еще не все. Если Джекил — это синтез добра и зла, а Хайд — только зло, то где та «положительная» часть, которая отделяется, когда доктор превращается в двойника? В повести она проявляется в качестве «закадрового голоса».

«И все же, если приглядеться к Хайду, то можно заметить, что над ним, содрогаясь от ужаса, но неотступно парит то, что осталось от Джекила, — подобие туманного кольца, или ореола, словно темный сгусток зла выпал из кольца добра, но само это кольцо не исчезло: Джекил все еще стремится вернуться в свой облик. И это очень важно».

Грехи доктора Джекила

Стивенсон ясно дает понять, что доктор создал препарат, разделяющий его и Хайда, не только из научного интереса. Его постоянно мучила какая-то вина:

«Если бы только, говорил я себе, их можно было расселить в отдельные тела, жизнь освободилась бы от всего, что делает ее невыносимой; дурной близнец пошел бы своим путем, свободный от высоких стремлений и угрызений совести добродетельного двойника, а тот мог бы спокойно и неуклонно идти своей благой стезей, творя добро, согласно своим наклонностям и не опасаясь более позора и кары, которые прежде мог бы навлечь на него соседствовавший с ним носитель зла».

Но что же могло терзать такого респектабельного джентльмена, как доктор? Для начала он был злопамятен. Джекил так и не простил Лэньону расхождения в научных подходах. И то, что Хайд в итоге убивает коллегу, связано не только с тем, что Лэньон стал свидетелем превращения.

Однако злопамятность — явно не тот грех, из-за которого можно мучиться так, как это делает главный герой. И хотя Джекил уверяет, что недостатки его довольно безобидны, в романе есть намеки на таинственные похождения и ошибки молодости достопочтенного доктора. Набоков считает, что таким образом Стивенсон намекает на интимные предпочтения персонажа:

«Прежде всего викторианская скрытность подталкивает современного читателя к выводам, на которые совершенно не рассчитывал Стивенсон. К примеру, Хайд в повести назван другом и благодетелем Джекила, однако читателя, скорее всего, озадачит двусмысленность еще одной характеристики Хайда — „протеже“, что звучит почти как „фаворит“. Отмеченное Гвинном исключительно мужское сообщество может навести на мысль о том, что таинственные похождения Джекила — это его гомосексуализм, каковой был весьма распространен в Лондоне за викторианским фасадом».

Так или иначе, но Джекилу явно было что скрывать. Метафора его дома, который выходит парадными окнами на широкую улицу, сплошь застроенную старинными особняками, но имеет черный ход в грязный кривой закоулок, как нельзя лучше подчеркивает и личность хозяина.

Во всем виновата викторианская мораль

Возможно, Джекил был не так уж грешен, но викторианская мораль диктовала весьма своеобразную норму. И в условиях эпохи, когда внешняя пристойность ценилась больше здоровья, кровных уз и любви, многим людям приходилось вести двойную жизнь.

Вспомните коллизию «Анны Карениной», романа того же периода. Бетти Тверская уверяет Анну, что иметь любовников — не преступление. Общество отвергло заглавную героиню не за измену, а за смелость остаться с любимым человеком. Грехи, о которых читатель может только догадываться, привели к тому, что Хайд в теле доктора появился задолго до изобретения чудесного лекарства, ему оставалось только выйти наружу.

Источник

Роман, придуманный во сне: реальная история доктора Джекила и мистера Хайда (3 фото)

Роберт Луис Стивенсон провел ночь в горячечном бреду, в плену кошмара, который окружал его, точно клубы тумана, где смешались воспоминания и обрывки мыслей. Болезнь преследовала Стивенсона всю жизнь и особенно после того, как в 1884 году он и его жена Фанни переехали на побережье в английское графство Дорсет. Весь вечер он пытался побороть респираторную инфекцию, но жар мешал ему крепко заснуть. Он несколько раз вскрикнул во сне, прежде чем Фанни разбудила его.

К ее удивлению, муж рассердился на нее. Он предпочел бы остаться в этой туманной мешанине мыслей, где уже начинала формироваться идея — отличная история о чудовище и его зеркальной противоположности, джентльмене. Стивенсон, который тогда, в возрасте тридцати с небольшим лет уже прославился как писатель после выхода «Острова сокровищ» (1881), встал с кровати и отправился завтракать с семьей. За столом, очевидно, Стивенсон пребывал «в весьма рассеянном состоянии ума», описывал позднее его пасынок Ллойд Осборн: он «спешил поесть — необычайное для него поведение, — а уходя, сказал, что работает над новой историей с невероятным успехом». Писатель оставил очень четкие указания: его не следует беспокоить, даже если загорится дом.

Три следующих дня Стивенсон писал постоянно, лежа в постели и заполняя «страницу за страницей». Позднее Фанни размышляла об этом периоде их жизни и о том, что вдохновило Стивенсона на марафонские усилия в написании «Странной истории доктора Джекила и мистера Хайда». Она вспоминала, что ее супруг незадолго до этого читал статью во французском научном журнале о бессознательном, об устройстве разума и о скрытых желаниях. Однако это было не единственное, о чем думал Стивенсон, когда ему приснился тот сон. Было что-то еще, и Фанни об этом знала: это были «его воспоминания о Дьяконе Броди».

Что за Дьякон Броди?

На первый взгляд Броди походил на любого другого состоятельного молодого человека из Эдинбурга 18 века. Он был успешным ремесленником, особенно известным своим столярным искусством. Книжный шкаф и комод его работы даже стояли в доме, где провел детство Стивенсон — также уроженец Эдинбурга.

Броди зарабатывал до £600 в год и смог попасть в ряды богатейших людей Эдинбурга. Этот успех придавал «особую легкость походке» стройного, моложавого человека и позволил ему хорошо одеваться, нередко — исключительно в белое, описывал позднее один из биографов Броди.

Но у Броди была и темная сторона. Он любил азартные игры и постоянно проигрывал крупные суммы на петушиных боях. Он и сам держал нескольких петухов в загоне в собственном доме — просторном особняке с высокими потолками и фреской, изображавшей библейскую сцену «Поклонение волхвов». Броди кутил и пил — в самых разных местах: он был членом аристократического «Кейп-клуба» Эдинбурга и завсегдатаем одного из самых сомнительных кабаков города — таверны на Флешмаркет-Клоуз. У него было по меньшей мере две любовницы, которые родили ему пятерых детей.

Предположительно, именно расточительность и вынудила его покинуть светское общество ради социального дна и стать одним из самых известных преступников Великобритании. По ночам он превращался в первоклассного грабителя, скрывавшего лицо за креповой маской. Он орудовал в городе на протяжении 20 лет. Нередко он грабил друзей и знакомых, находя удобный момент, чтобы украсть их ключи, изготовить дубликаты, незаметно вернуть оригинал, а позднее проникнуть в их дом или лавку с помощью копии.

Вероятно, Броди начал вести двойную жизнь еще в 1768 году, однако его самый активный период начался в июле 1786 года и продолжался 18 месяцев. В то время он сблизился с двумя мужчинами, которые стали его главными подельниками: коммивояжером Джорджем Смитом и Джоном Брауном — осужденным преступником, который сбежал из тюрьмы в Шотландии, опасаясь высылки в заморскую колонию. Все трое питали пристрастие к алкоголю и петушиным боям и быстро нашли общий язык. С того момента банда Броди приступила к серии ограблений, начав со взлома лавки золотаря.

За этим последовало ограбление ювелирной лавки на Бридж-стрит, откуда преступники вынесли десять дорогих часов; бакалеи на Сент-Эндрю-стрит, где они заполучили 350 фунтов чрезвычайно ценного черного чая; и даже Университета Эдинбурга, который лишился из-за бандитов драгоценного наследия школы — серебряного жезла.

К январю 1788 года «власти прикладывали все возможные усилия, чтобы отыскать» виновников растущего числа краж, писала пресса того времени, утверждая, что преступления «вселяли ужас в сердца состоятельных» жителей Эдинбурга.

Неустрашимый Броди тем временем планировал крупнейшее дело банды. Акцизное управление города было слишком соблазнительной целью, чтобы он смог удержаться. Поэтому однажды жарким весенним вечером, отужинав цыпленком, сельдью, джином и пивом, Броди, Смит, Браун и еще один примкнувший к банде человек вломились в управление, вооружившись пистолетами. Однако они мало чем смогли поживиться — внезапно в здание вернулся сотрудник, и Броди с подельниками были вынуждены спешно и неорганизованно скрыться. Вечер был испорчен.

Полиция с удвоенными силами взялась за поиски, а газеты Эдинбурга перепечатывали обращения следователей к общественности за информацией. Объявленную награду увеличили до £150, а членам были обещали помилования. Это было очевидной уловкой, призванной раздробить банду. Но она сработала.

Первым сдался Браун, за ним Смит. Броди бежал из страны, отправившись в Амстердам, «едва ускользнув… от взявшей след стаи ищеек», описывал он сам в письме другу. Обыскав его дом, полицейские обнаружили набор отмычек и поддельных ключей и пистолеты, укрытые возле клетки его любимых бойцовых петухов. Вспыхнул скандал, суть которого была кратко изложена в редакторской колонке Edinburgh Evening Courant: «С каким изумлением, должно быть, обнаружили все друзья добродетели и честности то, что в преступлении обвиняется человек который совсем недавно добился признания среди сограждан?»

Броди арестовали несколько месяцев спустя. Суд был быстрым и продлился менее дня, но зал заседаний был набит битком — публика испытывала живой интерес к делу. Сам Броди на протяжении всего разбирательства демонстрировал лишь безупречные манеры. «Абсолютно сдержан. уважителен к суду, а когда что-либо абсурдное происходило в его присутствии, он улыбался, словно бесстрастный наблюдатель», даже когда присяжные вынесли вердикт: «виновен». Так описывала поведение подсудимого газета Edinburgh Advertiser.

За свои преступления Броди был приговорен к повешению. В октябре того же года он поднялся на виселицу, одетый все так же изящно и с тщательно напудренными по последней моде волосами. «Последний шаг в воздух… положил конец карьере Дьякона Броди, — писал Стивенсон в работе «Эдинбург: живописные заметки», впервые упоминая Броди в своих публикациях. — Его запомнили как человека, который, увязнув в лавине лжи, пробирался из столовой магистрата в воровской притон и взламывал замки при тусклом освещении».

От ночных кошмаров к классике хоррора

Дьякон Броди стал Килгором Траутом Стивенсона, его Рэндаллом Флэггом. Персонаж, которого он не мог оставить. После Эдинбурга в 1878 году Стивенсон и его друг, поэт У.Э. Хенли решили создать спектакль о жизни Броди. Они поставили пятиактную пьесу «Дьякон Броди, или Двойная жизнь», где весьма вольно описывались некоторые выходки дьякона. В числе прочего авторы превратили его в хладнокровного убийцу. В одной из сцен, ближе к финалу пьесы, его сестра узнает о его злодеяниях:

Броди: (берет со стола окровавленный кинжал) Ты знаешь, что это?

Мэри: Ах! Что же это!

Броди: Я убийца. Раньше я был вором. Твой брат. единственный сын старика!

Диалоги Стивенсона были небезупречны, и «Дьякон Броди» провалился почти сразу же после премьеры, которая состоялась в английском Брэдфорде вскоре после Рождества 1882 года. «Картонные сцены и персонажи», — высказался о пьесе Джордж Бернард Шоу.

Однако четыре года спустя роман Стивенсона «Странная история доктора Джекила и мистера Хайда» удостоился похвалы по обе стороны Атлантики, а газета The New York Times назвала его «совершенно восхитительным», сравнив с «мрачными шедеврами По». «История была то ли проблеском интуитивных психологических исследований, вспышкой вдохновения, то ли результатом тщательного планирования и подбора всех частей изысканной и непостижимой головоломки», — заключалось в статье.

Стивенсон не скрывал того, как к нему пришла эта идея. Когда журналисты встретились с ним во время его поездки в Нью-Йорк, Стивенсон, все еще бледный и с ввалившимися глазами, рассказал о происхождении своего доброго доктора и сказал, что «история пришла к нему словно дар».

«Я так привык выдумывать истории, что выдумываю их даже во сне, — сказал он. — Иногда они приходят ко мне в виде кошмаров, да таких, что я вскрикиваю. Как только я просыпаюсь — а хорошая история всегда меня будит — я берусь за работу и записываю ее».

Несколько случайных критиков утверждали, что роман — неправдоподобная выдумка, полная дешевых страшилок. Но Стивенсон лишь ухмылялся в ответ. «Такая критика, — сказал он, — напоминает ослиный рев».

Источник